Глава 20

У нас у всех получилось, и бабушка ни о чем не узнала. И мачехе и отцу молчание далось непросто, а мне слова оказались ни к чему. Я скучала по ней и просто радовалась близости родного человека, пусть и безмолвствовала большей частью или спала. Лежала, смотрела в окно, любовалась ее посветлевшим лицом, пока она все говорила… говорила… О том, как хорошо себя чувствует, и о том, какой красивый у Гали с Гришей дом. Какая интересная, ответственная для города работа. А еще, что ей, видимо, так и не доведется увидеть сына невестки, потому как мальчишки все время нет дома. «Ох, молодежь!» Не знаю, отправила мачеха куда-нибудь Стаса или он сам ушел, но последнюю неделю моего пребывания в загородном коттедже Фроловых он дома не ночевал.

После бала я два дня пролежала в горячке. С визитом Арсения Дмитриевича, семейного врача, стало ясно, что к травме ноги добавились ангина и бронхит, и меня вновь ждал постельный режим и прием лекарств. Да, я снова болела, подолгу молчала, но в этот раз знала чего ожидать от города, не принявшего меня, и с нетерпением ждала отъезда домой.

Отец редко приходил один, чаще с бабушкой или женой, но когда появлялся – нерешительно топтался у постели. Опускал ладонь на лоб, поправлял одеяло… Или просто садился на кровать и, неловко покашливая, спрашивал, что я читаю, когда заставал дочь сидящей в кресле у окна. Но чаще все же оставался у жены за спиной, пока она в первые дни, наплевав на работу, хлопотала надо мной. Аккуратно спровадив бабушку смотреть ее любимый сериал на большом плазменном телевизоре, спрашивала о настроении, гладила волосы… И обещала, снова и снова обещала, что все у меня непременно будет хорошо.

– Настенька, ты мне веришь?

Я не верила, но кивала. И неизменно отвечала одно:

– Пожалуйста, Галина Юрьевна, я хочу домой.

Я так и не узнала, чем закончилась та школьная история, но хорошо помню поставленный голос мачехи, пусть из своей комнаты и не могла разобрать слов, в следующие дни телефонных звонков источающий металл. Даже не знаю, откуда в этой жесткой и волевой женщине появлялась мягкость, когда она обращалась ко мне. Чем я, обычная девчонка, забытый ребенок из прошлой жизни ее мужа, это заслужила?

Не знаю. Мачеха и падчерица. Ведь так не бывает?

Но даже в последнее утро, что я гостила в ее доме, она терпеливо доказывала обратное:

– Настенька, может, все же останешься? Ну их, эти билеты! Подумай, детка. Будет еще поезд, обязательно будет, и не один. Мы найдем тебе хорошую школу, новых друзей, наймем преподавателей. Я знаю, ты очень способная...

– Не надо, спасибо.

– А Нина Ивановна против не будет, я с ней уже поговорила. Что же до нас с Гришей, так мы тебе только рады! Деточка, если это из-за Стаськи, то обещаю, что он больше никогда…

– Пожалуйста! Пожалуйста, Галина Юрьевна, отпустите меня!

Я смяла в руках свой старый кардиган, не глядя на мачеху.

– Нет, – ответила слишком поспешно больным горлом. Тут же, вздохнув, принялась дальше собирать сумку. – Не из-за Стаса. Я сама так хочу.

Она помолчала, давая мне время успокоиться. Или раздумывала о своем.

– Где я упустила? Сначала Стаська, потом ты. Недоглядела, недостаточно уделила внимания. Ты прости, Настя, я не нарочно. Просто жизнь такая сложная штука, а мне так непросто все досталось…

Это было слишком, слезы душили, и я, все бросив, порывисто обняла ее:

– Галина Юрьевна! Вы самая хорошая на свете! Я очень, очень вас люблю! Отпустите…

Это был день испытаний, и даже отец поднялся ко мне. Для прощания время еще не настало – я так и не поняла, зачем он пришел. Долго смотрел на мои сборы – в спальне сводного брата после меня оставалось много рисунков и стихов, и я старалась убрать их, чтобы оставить комнату после себя такой, в какую однажды вошла. А затем вдруг окликнул:

– Настя…

Наверно, если бы я знала, что останусь, я бы никогда не осмелела настолько, чтобы задать ему этот вопрос. Но я возвращалась домой и верила, что очень долго не увижу его.

– Почему ты меня не любишь? Папа, в чем моя вина?

– Нет, дочка, это не так!

Первый раз его голос прозвучал решительно, и на короткий миг мне захотелось ему поверить.

– Я знаю. Я чувствую.

– Нет, Настя, нет!

Но обнять меня так и не решился. Только сказал непонятное и скупое, коснувшись ладонью затылка:

– Ты когда-нибудь поймешь. Но не прощай меня, дочка, я не заслужил.

И снова ушел, оставив меня одну. А я не хотела говорить с ним, первый раз в жизни не хотела. Я стояла у окна и смотрела на темную высокую фигуру меж заснеженных елей, всей душой желая забыть того, кто причинил мне столько боли.

Он ворвался в дом, словно ветер. Быстрый и невидимый, такой же порывистый и по-зимнему колючий, как новогодняя пурга за окном, и стих за моей дверью. Горячие ладони легли на дерево, а мне вдруг показалось, что они опустились на плечи.

Никто не сказал, но я знала, что в ту ночь именно он принес меня в дом. За неделю, что прошла с нашей последней встречи, я столько раз мысленно разговаривала с ним. Ругала, обижалась, не прощала… и вот теперь он снова находился рядом. Мой сводный брат. Я могла не видеть его, но чувствовала близость каждой клеточкой кожи, что так и звенела от боли.

Он. Стас. Моя первая, разбитая вдребезги любовь.

Когда он вошел в спальню, я стояла в стареньком платье, в котором приехала сюда, и в бабушкином кардигане. Я возвращалась в свой город и в свой настоящий дом, в привычную прошлую жизнь такой же провинциальной девчонкой, неяркой и неприметной, какой однажды уехала. Мне больше ни для кого не хотелось быть красивой. Отныне я хотела быть собой.

Я не повернулась к нему, пусть сердце и застучало отчаянно, лишь бросила одними губами:

– Уходи. – До поезда оставалось не так много времени… Я очень надеялась все забыть.

– Нет. Настя…

Всего два слова, а как будто в пропасть сорвалась. Ударилась больно и от этой боли не осталось сил молчать. Обида, что тлела внутри, вспыхнула, обожгла легкие, заставив повернуться к Стасу и выкрикнуть в лицо, пусть больное горло и съело звуки, от силы крика почти лишив голоса.

– Я тебя ненавижу! Ненавижу, слышишь! – И отшатнуться от ужаса, от силы прозвучавшего в комнате признания. От того, что от слова не отказалась. – Как ты мог рассказать?! Они смеялись! Ты смеялся! Мне было так больно! Ненавижу!

В куртке нараспашку, с мокрыми от снега прядями волос и блестящим взглядом он выглядел каким-то безнадежно-потерянным и вместе с тем диким, точно ему нечего было терять. Он шел ко мне, а я отступала, повторяла вновь и вновь, а в ответ слышала…

– Ты меня любишь.

– Нет.

– Любишь!

– Ненавижу!

– Любишь! – он подошел и поцеловал меня. Прижал губы к моему рту жадно, с отчаянием. Обнял совсем не ласково, так крепко, словно действительно хотел удержать над пропастью. С трудом оторвав губы, во время моего хриплого вздоха покрыл поцелуями щеки, нос, подбородок. Потребовал упрямо: – Любишь! Скажи! Скажи!

Он бы удержал меня, обязательно удержал. В руках сводного брата хватало силы удержать нас двоих над любой пропастью. Если бы не было поздно, и если бы я уже не упала.

Но какой бы тощей ни казалась Скелетина, у нее хватило сил, чтобы вырваться и отступить. Прошипеть с отчаянием в красивое лицо, потому что на крик дыхания не осталось.

– Люблю. Да, люблю! И ненавижу! Никогда, слышишь, никогда не смей меня касаться! Никогда! Я не вернусь к тебе, не вернусь!

Он стоял на перроне и смотрел, как, дернувшись, покатился вагон. Как медленно поезд отходит от станции, все дальше и дальше разделяя нас. Увозя меня от того, кого я, вопреки всему любила всем своим юным сердцем.

– Настя… Настя!

Именно серые глаза Стаса я видела последними, когда думала, что навсегда покидаю город.

                                                                ***

Стих от Насти. Лирическое отступление. Тетрадный лист на подоконнике.

                                                              Тебе

                                                              Ты меня никогда не найдешь,

                                                              Обо мне никогда не узнаешь.

                                                              Ну а если вдруг повстречаешь –

Отвернусь… и ты мимо пройдешь.

                                                              Ты меня ни о чем не спросишь.

                                                              Я тебе ничего не отвечу.

                                                              Никогда, даже если захочешь –

                                                              Не шагну, улыбаясь, навстречу.

                                                              Не откликнусь на крик, не ищи!

                                                              Для меня этот город увечен.

                                                              Он для сердца – бесчеловечен!

                                                              Никогда к себе не зови!..

                                                              …Лишь однажды, возможно, вспомню,

                                                              Заглядевшись в небесную просинь,

                                                              Крепость плеч, и упрямый взгляд.

                                                              И глаза твои… словно осень.

Конец первой книги