Глава 41

Я оставляю двери учебного корпуса, сбегаю со ступеней крыльца и иду по парковой аллейке в сторону автомобильной парковки едва ли не так же быстро, как убегала сегодня утром. Издалека выискиваю глазами высокую, крепкую фигуру темноволосого парня с такими пронзительно-серыми глазами, которые увидев однажды – уже не забыть. Когда-то они сверкали ненавистью, но даже тогда, пять лет назад, мое сердце видело в них особый свет, и тянулось к нему вопреки всему.

Вот и сейчас этот свет встречает меня, но Стас никогда не умел играть, и в его взгляде я угадываю озадаченность и беспокойство. Замедляю шаг, предчувствуя неладное, наблюдая, как он заканчивает с кем-то телефонный разговор, прячет «Айфон» в карман, и, обойдя автомобиль, распахивает для меня дверь… Несмотря на волнение, напрягшее широкие плечи, пробует улыбнуться.

Да, я всегда знала, что он может быть другим.

– Ну вот, Эльф, ты и вернулась. У нас все получилось, и я не против попробовать снова.

Я останавливаюсь, отвожу от лица брошенные ветром на щеки волосы, чтобы взглянуть на него.

– Стас, что-то случилось? – спрашиваю, отмечая про себя, что с моим вопросом улыбка сходит с его губ, возвращая линии рта привычную твердость.

– Все живы-здоровы, насколько мне известно. Но, Настя… – он не хочет отвечать, и все же колебаться не в его правилах. – Прежде чем мы вернемся в Черехино, ты должна узнать. У нас гости.

За все то время, что я пробыла в доме мачехи с момента моего возвращения, в нем никто не появлялся кроме Арно. Но я помню слова мамы Гали, обращенные к сыну, и догадываюсь, кто бы это мог быть:

– Твои друзья?

Но Стас качает головой.

– Нет, напротив. Кажется, твои родственники.

– Мои… кто?

Мне даже не удается скрыть удивления.

– Мать звонила. Они приехали только что. Сам ничего в толк взять не могу. Понял только, что она пустила их в дом.

Услышанная новость кажется нелепицей, и я невольно улыбаюсь, отказываясь верить в подобное предположение.

– Стас, но это же ерунда какая-то. Бабушка умерла зимой, мамы давно нет. У меня есть только отец и вы. Больше никого.

– Мы можем не возвращаться в Черехино сейчас. Хочешь?

Хочу ли я избежать встречи с чужими людьми? Конечно. Отцу лучше знать, кто нам родственник, а кто нет. Не думаю, что он стал бы что-то скрывать от мамы Гали.

Мое сердце вдруг обрывается, когда я вспоминаю о Егоре. Последние два дня я не звонила и не говорила с ним, так неужели он решился… Нет, не может быть. Он не мог приехать. Да и зачем? Когда я сама…

– Нет, – я качаю головой, холодея душой. – Давай вернемся домой. Пожалуйста. Я хочу знать кто это.

– Хорошо.

Стас помогает мне сесть в машину и садится сам. Мы едем молча и только у ворот дома, заглушив мотор, он неожиданно находит мою руку, чтобы сжать пальцы и поймать отозвавшуюся на его прикосновение дрожь.

– Настя…

– Да, – я снова смотрю в серые глаза и все беспокойство, охватившее меня, тут же отходит на второй план.

– Я понимаю, что, возможно, сейчас не время и тебе не до того, но... Пожалуйста, возьми, они твои.

Цветы. Бело-розовый букет орхидей. Очень нежный и красивый, оказавшийся вдруг на моих коленях. Внимание, так не похожее на Стаса. А может, я просто не достаточно хорошо его знаю.

Он словно читает мои мысли. Те вопросы, что я и сама себе боюсь озвучить.

– Никому, Эльф, – легко касается подбородка пальцами, заставляя посмотреть на него… и роняет руку, сжимая ее в кулак. – Никогда. Только тебе.

Кажется, мы оба смущены и не можем подобрать слова. Что-то витает между нами на самой поверхности, что-то тонкое и ранимое, такое же влекущее, как аромат орхидей. Живое и трепетное, что притягивает наши взгляды и лица навстречу друг к другу… и вдруг болезненно сжимается, когда где-то близко хлопает автомобильная дверь.

Незнакомый мужчина склоняется над приспущенным стеклом со стороны водителя и тычет в окно незажженную сигарету.

– Эй, парень! Дай прикурить. Хозяин зажигалку забрал, а мне еще торчать здесь неизвестно сколько. Подохну ж без курева. Ой, девушка! Простите! – спешит извиниться, заметив, как я отпрянула от Стаса. – Я вас прервал, да? Черт, неловко-то как.

Мне тоже неловко под чужим взглядом, а еще досадно. И губы ноют, оттого что не дотянулись, не встретили, не получили.

– Не курю, мужик. Отвали!

Если разочарование умеет говорить, то сейчас оно кричит в два голоса, и мужчина, глядя в лицо Стаса, ставшее жестким, ретируется, поднимая руки.

– Понял, ребята! Виноват, ухожу.

У ворот стоят два незнакомых автомобиля представительского класса, и Стас хмуро оглядывает их, провожая меня к крыльцу.

– Не нравится мне это, Эльф, – замечает, в неосознанном жесте защиты приобняв за плечи, когда я настороженно прислушиваюсь к голосам, раздающимся в доме, отмечая среди них мужские, – не вяжутся такие тачки с твоей родней из Дальнего Бура и Батей. Может, обознался кто. В жизни все бывает.

Да, бывает. И в этот момент я почти уверена, что так и есть.

Они стоят в гостиной – мачеха и отец. Оба напряженные, вытянутые, подобравшиеся. В просторной комнате кроме родителей я замечаю двоих мужчин и худощавую женщину лет шестидесяти, присевшую на диван. И первый же брошенный на нее взгляд говорит мне, что мы со Стасом ошиблись. Не обознались. Знакомые черты, которые я так часто вижу в своем отражении и на фотографиях мамы, легко угадать даже сквозь мелкую сеть морщин, укрывшую ее холодное, но все еще красивое, холеное лицо.

Она сидит перед мачехой с прямой спиной – темноволосая, в светлом жакете и юбке «карандаш», поджав губы, впившись пальцами в ручки дорогой сумочки-саквояжа, и при звуке наших шагов поворачивает голову навстречу.

– Здравствуйте, – я все же считаю нужным поздороваться с незнакомцами, хотя довольный вид Дмитрия Ивановича, оказавшегося вдруг в нашем доме, заставляет меня скорее уйти прочь, чем еще раз отметить приветствием его самодовольную улыбку и важный кивок головы.

Несомненно, ему есть чем гордиться, сюрприз мужчине удался на славу.

Мы останавливаемся со Стасом на пороге гостиной, когда женщина, увидев меня, схватывается на ноги, скрещивая руки на груди.

– Господи! Анечка! Девочка моя! – громко восклицает, роняя сумочку к ногам, и тут же оседает в руки подоспевшего к ней мужчины. – Но этого не может быть! Николаша, как же так?! Не может…

– А я вам говорил, Эмма Леонидовна, – важно отзывается учредитель, – что девушка – вылитая Аня.

На глазах женщины выступают слезы, руки дрожат, и я бы сама кинулась на кухню, если бы мачеха не отреагировала первой.

– Сынок, принеси воды, – негромко окликает Стаса, и он неохотно выходит из комнаты, чтобы очень скоро вернуться с бокалом в руке.

– Спасибо…

Мы все молчим, ситуация странная, никто из гостей не спешит представляться или объяснять свой визит, и женщина заговаривает снова.

– Когда-то моя кузина Ольга говорила мне, что встретила на отдыхе странную женщину и девочку с ней, очень похожую на меня в юности, но я не поверила. Не смогла поверить, что этот ребенок действительно может оказаться моей внучкой. Господи, Анечка!

Она снова смотрит на меня и отец не выдерживает.

– Это не Аня. Это Настя, моя дочь. И она похожа на свою мать.

Удивительно, как стремительно эмоции меняют лицо гостьи, возвращая ему ледяную холодность, а спине твердость. Только что дрожавшие губы прорезают нитью бледное лицо и даже мне хочется сжаться под этим взглядом. Я вспоминаю рассказы бабушки о властном характере этой женщины и понимаю, как непросто было отцу жить в ее немилости.

Она смотрит на него, как на пустое место, как будто не он, а она хозяйка этого дома. Но я знаю, что только терпение мамы Гали позволяет ей это.

– Гришка Матвеев. Сын кладовщицы из городской прачечной. Недоразумение. Чудовищная ошибка, перечеркнувшая судьбу моей дочери. Я была уверена, что ты сгниешь в шахте. Если бы не ты, моя Анечка была бы сейчас жива и замужем за Дмитрием. Сделала бы карьеру в театре! Откуда ты только взялся, нищий прохвост! Вскружил девчонке голову!

Это звучит неожиданно зло в нашем обычно тихом доме, и тишина не спешит поглощать звуки, снова и снова оставляя их звучать в гостиной. Но прежде чем я успеваю изумиться, женщину твердо осекает немолодой мужчина, который все это время придерживает ее за плечи, впервые обращая на себя внимание.

– Мама, прекрати! Немедленно! Кажется, я просил!

Никаких знакомых черт во внешности. Наверное, так выглядит, или мог выглядеть мой дед.

– Извини, Григорий, это все от волнения, – мужчина произносит это как можно спокойнее, обращаясь к отцу. – Новость о Насте свалилась на нас как снег на голову. Клянусь, мы не знали… Ну, хорошо! Не хотели знать! Но сейчас-то уж что былое вспоминать. Мы виноваты. Все виноваты. Даже после стольких лет смерть Анны чудовищная трагедия для нашей семьи.

– Николай, замолчи! Я должна была ему сказать, пусть через столько лет! Если бы не он…

Но вновь заговаривает отец. И я, пожалуй, еще никогда не видела его таким сокрушенным и взволнованным. До того, как мы со Стасом вошли в эту комнату, здесь уже звенело напряжение.

– Твоя дочь, Эмма, ненавидела публику и драмкружки, и ты это знала. Она любила тишину и писала стихи. Ей нравилось смотреть, как ты рисуешь. Когда появилась Настя, мы мечтали, что дочь подрастет, и Аня будет учить детей музыке. Обычных детей в обычной музыкальной школе. Мы были счастливы, ей оставался всего лишь год до диплома… Я не знаю, что случилось в тот вечер в твоей квартире, когда она пришла показать вам ребенка. Я был под землей в шахте, а ты дала надежду на примирение, и я ее отпустил. Я никогда не мог ей приказывать. Она должна была вернуться утром, а сбежала от тебя зимней ночью с ребенком на руках, и думаю тот яд, которым ты отравила мою жизнь, до сих пор не дает тебе спокойно спать. Аня была бы жива, если бы не гордыня вашей семьи, сломавшая ее.

Сыну не удается удержать мать, и гостья уже стоит на ногах.

– Ты! После всего случившегося, смеешь мне тыкать?! Обвинять?! Меня, человека, отмеченного заслуженными премиями и регалиями? Всеобщим уважением?.. Лучше расскажи своей дочери, чья она внучка и в чьи дома может быть вхожа, если только пожелает! О тебе же я знать не хочу!

Я чувствую, как ладонь Стаса находит мою. Это как щелчок, что отпускает натянувшуюся до предела нить. Даже не подозревала, что так напряглась.

В гостиной звучит голос мачехи:

– Так, кажется всем пора выдохнуть, и особенно вам, уважаемая, если хотите продолжить разговор с моей девочкой. В этом доме нет места истерике и крику, я этого не терплю. Искренне сочувствую вам с Гришей в общем горе, но вынуждена напомнить, где вы находитесь и с какой целью.

Напрасно мама Галя взывает к сдержанности – ее не слышат. Темноволосая незнакомка, моя кровная родственница, стоит лицом к лицу с тем, кого обвиняла всю жизнь, и торопится сказать ему все, что ее мучило столько лет. Сочится яростью, что кипит у нее под кожей, не пряча ее ни от кого в этой комнате.

– Не пойму, почему они выбирают тебя. Почему Аня выбрала тебя? Даже после стольких лет – не пойму. Ничтожество! Ты родился, чтобы быть тенью! Мышью под ногами таких, как Дмитрий! Именно это я и сказала дочери. Вас с ним и близко сравнить нельзя, и жизнь это доказала!

– Твой Дмитрий не давал ей вздохнуть, и никогда бы не дал. Со мной Анюта была настоящей. Но тебе действительно не понять.

– Что ты несешь… – учредитель отрывается от стены, но отец уже повернулся к нему. Не знаю, что видит в нем гостья, а я вижу в отце достаточно внутренней силы, чтобы принять любой удар и ответить им всем. Сейчас он не кажется слабее Дмитрия, ничуть.

– Заткнись! Раз уж пришел в мой дом. И я тебя предупреждаю, Ясминов: не смей подходить к Насте. Я вижу, как ты на нее смотришь. Не смей! Я не допущу твоего вмешательства в ее жизнь!

Я чувствую, как на моей руке смыкаются пальцы Стаса. Он поворачивает голову в сторону мужчины и под его взглядом тот замолкает, так и не сказав отцу, что собирался.

– Эмма Леонидовна, я последний раз прошу вас быть сдержанней и учесть, в чьем доме вы находитесь. Вспомнить, что вы говорите о моем муже. Только из-за Насти мы с Гришей разрешили вам быть здесь, понимая, что вы все равно станете искать встречи с нашей девочкой. И сейчас я только убеждаюсь, что поступила верно, впустив вас. Так не испытывайте же моего терпения. Оно отнюдь не бесконечно!

Но гостья снова смотрит на меня, и не похоже, что слышит обращение к ней мамы Гали. Мне вдруг становится обидно за это показное невнимание с ее стороны, совершенно незаслуженное в отношении хозяйки дома. Слова вырываются сами, словно все это время ждали своего часа:

– Вы говорили всем, что я погибла. Вместе с мамой погибла в ту ночь. Все эти годы избегали любого упоминания обо мне, – прямо встречаю синий взгляд. Поблекший, но все равно так схожий с моим собственным. – Я знаю, Дмитрий Иванович все рассказал. Вы так сильно ненавидели моего отца, что вычеркнули и меня из своей жизни. Скажите же, я не понимаю, что вы хотите сейчас? Зачем я вам?

Она подходит стремительно – бабушка, так не похожая на мать моего отца. Незнакомка, от близости к которой щемит грудь и отзывается болью душа. Близкий-чужой человек, внезапно ворвавшийся в мою жизнь. Подходит, чтобы взять за руку и прижать ее к своей груди. Сказать взволнованно, сквозь слезы, погладив ладонью мои волосы.

– Я знаю. Я искуплю свою вину, Настенька, чем только смогу. Обещаю тебе! Твой дед был влиятельным человеком, у нашей семьи серьезные связи. Только скажи, что ты хочешь?.. Я знаю, где ты учишься и чем живешь. Мы с Николашей все разузнали! Я заслуженная актриса театра, член союза художников, мои друзья – люди с именем и славой… У меня опыт, связи, деньги. Я многое могу…

– Спасибо, но я всем довольна.

– Называй меня Эммой, пожалуйста. Господи, как же ты похожа на Анечку! Одно лицо! Деточка, ты ошибаешься, просто не понимаешь. Знаю, что эти люди – твое окружение, и ты росла с ними. Не прошу принять решение прямо сейчас, но прошу, подумай про себя, про свое будущее.

– Извините, Эмма, я не понимаю вас.

– А что понимать? – женщина улыбается сквозь слезы и ее улыбка кажется такой искренней. – Я предлагаю тебе жизнь, достойную моей внучки. Свое покровительство в мире искусства и имя. Я лично знакома с Груно Лесовским, звонила ему и получила на твой счет самые лестные отзывы. Чему, зная маэстро, склонна верить.

– Откуда вы…

– Я же сказала, что мы все узнали! Не нужно стесняться, Настенька, это кровь, гены! Нашей семье есть чем гордиться, и я все тебе расскажу!

Рядом едким смешком отзывается Стас.

– Как трогательно. Значит, мадам, вы прежде узнали, что ваша внучка не слабоумная и не калека. Решили удостовериться, талантлива ли она, и только потом рассказать? А если бы ответ оказался отрицательным? Так бы и сидели зайцами за горизонтом? В своем мире связей и регалий?.. Не помню, чтобы Батя о вас рассказывал, дамочка. И отпустите уже Настю, наконец! Вы ей не нравитесь. И матери, кстати, тоже. А это рискованно – мое вам предупреждение, несмотря на все ваши связи.

Женщина отпускает меня и даже отступает на шаг, чтобы вернуться в объятия сына, тут же накрывшего ладонями ее плечи. Смотрит на Стаса пристально, изучающе, недовольно поджав ярко подведенные губы.

Он криво улыбается ей, зная, что в своей внешности ему стесняться нечего.

– Да, я сводный брат, если вы еще не поняли.

Гостье не нравится, что ей помешали, я это чувствую. Моя бабушка-незнакомка щурит взгляд и вздергивает тонкий подбородок, оценивая Стаса. Замечает холодно.

– Отчего же. Поняла. Рискованно, говоришь? – выдерживает многозначительную паузу. – Я не привыкла держать ответ перед юнцами, молодой человек. Невоспитанными юнцами! Ты прав, мне не нужны регалии, чтобы иметь представление, что собой представляют отношения мачехи и падчерицы. Понимать их соленый вкус. Ты уверен, что моей внучке не понравится предложение? Я умею быть убедительной.

– Не уверен насчет последнего.

– Почему же?

– Не очень умный шаг с вашей стороны положить начало знакомству с внучкой с обвинений в адрес ее отца и нашей семьи. Это мало кому понравится.

– Если это тебя успокоит, я намеревалась сдержаться – не получилось. Слишком болезненной оказалась встреча с прошлым.

– Вы сейчас кого надеетесь убедить? Меня или себя?

– Молодой человек, я бы вас попросил…

Но вскинутая вверх рука женщины легко останавливает сына.

– Погоди, Николай! Разве ты не видишь, что он тоже требует уважения. Тот, кого научили изъясняться языком улицы. Не иначе как «Батя» и «дамочка», так?.. Надо же, – смотрит остро, насаживая на взгляд, – какой красивый парень вырос у торговки пирожками. Видно, что в тесто добавили крутой замес, только не все ингредиенты учли. Что, милочка, может, и рецепт расскажешь? С кем тесто месить и когда, чтобы в графе «отец» – стоял прочерк?..

Гостья поворачивается к мачехе и от ее слов у меня все внутри холодеет.

– Да, я все знаю. Да, заплатила деньги, чтобы не играть с тобой вслепую, очень уж меня удивило сегодняшнее положение вашей семьи. «Ее девочка»! Да как ты смеешь указывать мне, что говорить внучке? Где и как себя вести? Угрожать своим решением? Мне, Эмме Григорьевой, с честью вхожей в любые дома!.. И неважно, откуда у бывшей детдомовки такой коттедж. Каким местом ты его себе заработала. Мне ясно, что в тебе и близко нет той культуры, которая последние поколения питает нашу фамильную кровь. И ты думаешь, госпожа Фролова, что я оставлю свою внучку под твоим попечением?!.. Черта с два! У меня связи в этом городе, у меня друзья! Мне стоит сделать один звонок и…

– Вон, – тихо произносит отец просевшим голосом, и я вздрагиваю от силы гнева, прозвучавшего в нем. И уже громче, сжимая руки в кулаки: – Пошла вон, Эмма! Иначе я тебя ударю.

– Ты… с ума сошел?!

– Не надейся. Если Настя захочет встречи – запрещать не стану. А я тебя видеть не хочу. Никого из вас. Никогда в своей жизни! Вон!

У женщины перехватывает дыхание и бледнеет лицо. В этой комнате слишком много глаз обращено на нее с ожиданием и она все-таки отступает. Пятится к дверям, отбирая из рук сына сумочку и обращаясь к отцу.

– Ничего, Григорий. Недолго Насте осталось плясать под твою дудку. Сегодня я уйду, так и быть, но очень скоро, когда девочка выйдет замуж, я верну ее. Я говорила с ее будущим мужем и знаю, что он окажется куда сговорчивее тебя. Прощай!

Она бросает на меня еще один долгий взгляд и выходит. Покидает гостиную, надломившись на пороге в ногах, и учредитель подхватывает ее под локоть, чтобы увести.

Последним дом покидает Николай, и именно он, обернувшись, считает нужным сказать:

– Ужасная вышла встреча. Катастрофа для нас. И тем не менее я прошу всех вас простить Эмму, она сложный человек и глубоко несчастный. Известие о Насте просто ее сломило. Моя мать давно не тот монстр, каким сегодня себя показала. Григорий, если сможешь, прости за все.

Ушли. И снова мы в доме одни, словно и не было в нем незваных гостей. И только заметно уставший голос мачехи нарушает тишину.

– Зря ты, Гриша, погорячился. Знаешь ведь, что меня не уесть моим прошлым. Ну, подумаешь, детдомовка – невелика тайна. Какая есть. Из песни слов не выкинешь.

– Галя…

– Пустой выхлоп. Только ее же и обжог.

Я впервые вижу, как отец целует жену. Обнимает ее крепко, с чувством притягивая к себе, словно пытаясь укрыть от давнишней боли, засевшей в сердце.

– Гришка, ну что ты делаешь. Дети смотрят.

– Прости, Галя! Прости! Ты не заслужила…

– Прости, – повторяю и я, зная, почему Стас застыл у моего плеча.

Солнце зашло. В широкие окна гостиной видно, как нахмурилось низкое небо, затянуло лес за поселком сизой мглой, и прокатившийся горизонтом рокот грома символично отражает всеобщее настроение. Мрачное, хмурое и какое-то болезненно-горькое, как вкус свежей полыни. Вкус прошлого, нависший над домом грузом непролитого дождя.

Сейчас мне хочется сказать мачехе и ее сыну гораздо больше, чем одинокое «прости». Заверить, что все произошедшее – чудовищная ошибка, несправедливость, нелепица и ерунда. Что я люблю их больше жизни! Потому что чувствовать чужую боль еще труднее, чем свою. Почти невозможно!.. И я понимаю отца, читая отражение собственных чувств в его глазах, когда он вдруг с волнением просит:

– Настя, Стас… Вы не могли бы нас с Галей оставить наедине? Пожалуйста, дети, нам нужно побыть вдвоем. Это очень важно!

И я ему верю. Вместо того чтобы шагнуть к мачехе, отступаю назад. Да, для них это важно.

Мы выходим со Стасом из гостиной и останавливаемся у лестницы в холле. Он смотрит на меня в угрюмом молчании, нависнув сверху, а я поворачиваюсь к нему, чтобы остановить взгляд на губах. В ощутимом звоне напряжения, натянувшегося между нами, уже слыша эхо еще не прозвучавшего вопроса…

– Настя, что значит «ее будущий муж»? О ком сейчас эта грымза говорила?

…Взглядываю в серые, растерянные глаза, понимая, что нет смысла таить. Зная, что, конечно, он вспомнит имя, как вспомнит и то, о чем спрашивал меня много лет назад.

– О Егоре. Она говорила о Егоре, но я понятия не имею, откуда они узнали о нем.

– Скажи, что это неправда.

Я молчу, не зная, какие подобрать слова. Как объяснить ему, чтобы не сделать больно. Не дать ощутить то сожаление и духоту, что чувствую внутри. Сейчас я понимаю, что сама рву то тонкое и настоящее между нами, что Стас пытался сберечь. Но лгать – не смолчать. С ним это невозможно.

Он опускает голову, запуская непослушные пальцы в темные волосы.

«…Ты его любишь? Любишь, Скелетина?! Скажи!

– Егор мой друг, и я его люблю».

Вспомнил. Вот только на этот раз не спросил.

– Ч-черт, Эльф, – выдыхает шепотом, не поднимая глаз, с такой мукой в голосе, словно за него говорит само сердце. – Что же ты с нами делаешь.

Его голос тут же отзывается колким эхом в моем, и я тянусь к нему, но Стас уже отворачивается и медленно бредет вверх по лестнице, оставляя меня одну стоять в тишине холла.

– Прости…

Широкая спина скрывается из виду, и я закрываю лицо руками. Не хочу, но прислушиваюсь к шагам.

Сейчас дверь захлопнется. Все это время остававшаяся открытой – дверь его спальни захлопнется, и я потеряю его навсегда. Почему-то именно эта мысль становится главной.

И когда только эта проклятая дверь стала для меня так много значить? Когда я поняла, что он с самого первого дня моего возвращения пытался сказать?!

Я не в силах ждать, не в силах слышать этот звук и рвусь к выходу. Распахиваю дверь, выбегаю из дома, за ворота, и дальше стремительно иду, бегу по улице – не выбирая дороги и ничего не видя перед собой. Мне нужен воздух и свобода, нужен этот дождь, хлынувший с неба, потому что обещания душат, душат, душат…

Никогда не думала, что настанет момент, когда я захочу забыть его. Не помнить, не видеть, не знать человека, так долго бывшего мне верным другом. Лучшим другом.

Егор.

Как же долго я бегу от тебя и не могу убежать. Люблю детской памятью и душой, но не люблю сердцем.

«…Привет, Настеныш.

– Здравствуй, Егор.

– Что, снова не приедешь? Я скучаю, а ты?

– Сейчас не могу, извини. Я тоже.

– Знаю. Ты следишь за календарем?

После паузы.

– Да.

– Скоро наше число, я все еще жду.

– Егор…

– Настеныш, ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Как всегда буду относиться. Я даже в детстве выдумывал разные поводы, чтобы побыть с тобой.

– Егор…

– Только не говори снова, что не уверена. Пожалуйста! Мы все уже обсуждали! Все будет хорошо, Настеныш, слышишь? Родной мой, обещаю. Я уверен в нас…»

«…Настя, как замечательно, что у тебя есть Егор. Хороший парень растет! – Бабушкин довольный вздох, и ведь не возразить.

Да, хороший. Очень хороший. И я проводила с Егором много времени, не удивляясь, когда он вдруг встречал меня у школьных дверей, чтобы вместе вернуться домой, или в воскресный день приглашал в кино. Провожал ранним утром к университету. Мы ведь были добрыми соседями и друзьями. Столько лет лучшими друзьями, пока однажды он меня не поцеловал.

Я хорошо помню счастье, вспыхнувшее в голубых глазах, и собственный ужас. Стремительное падение с высоты под толщу воды, так глубоко, что только задохнуться. Я долго стояла с распахнутыми глазами, не слыша, не понимая по сути ничего из того, что он говорит. А он говорил, говорил… Всю дорогу, смеясь и краснея, пока я молча шла домой, еле передвигая ноги, чувствуя, как под ними рушится земля. А потом счастливое лицо бабушки, встретившей нас у порога, и ее слова, уже после того, как Егор ушел.

– Ну вот! Наконец-то и выросли, Настенька! Я так надеялась, что Егорка решится. Какой молодец! Теперь и умереть можно спокойно.

– Бабушка, что ты такое говоришь? – растерянное, на уровне немоты.

– А то и говорю, внученька, что вижу. Хороший парень Егор. Симпатичный, порядочный, родители тебя знают. Будешь за ним как за каменной стеной!

– Нет, – тихое. И снова изумленное в лицо бабушки: – Нет, никогда!

– Настя, да что с тобой? Вы же с детства знакомы. Дружите.

– Дружим, да. Но я не люблю Егора!

– Ничего, деточка. Там где дружба крепка – и до любви рукой подать! Это же не с противным да немилым жить!.. Ох, какой парень хороший, вот спросил у меня разрешения тебя в кино сводить.

– Так мы всегда ходили, бабушка. Зачем спрашивал?

– Ну как ты не понимаешь, Настя. Тебе восемнадцать, ему – почти двадцать. Чего хороводы водить, он парень серьезный, пора и заженихаться. Не то, смотри, уведут!..»

«…Ты зачем парня обидела? Не узнаю я тебя внучка. Чего прячешься, как дева старая? Вон, тебе Егорка конфеты принес. Меня, старую, цветами уважил. Почему гулять не пошла?

– Я не обидела, он сам ушел.

– Как так? С пустого взял и ушел? А чего тогда полчаса в прихожей топтались? О чем говорили-то?

– Я сказала ему, что хочу остаться просто друзьями. Что, наверно, не смогу полюбить.

Я знаю, что бабушка расстроится. Снова будет смахивать слезы, и вздыхать из-за мальчишки, которого за столько лет полюбила как родного. Я так долго подбирала для Егора слова, чтобы не обидеть, но все равно обижаю самых близких мне людей и чувствую себя ужасно.

– Что? Так и сказала?!

Бабушка всплескивает руками. Моя обычно спокойная бабушка вдруг взволновано и сердито вздыхает:

– Господи! Да что с тобой, Настя? Чего уперлась лбом? Какую-такую тебе любовь подавай? Ты оглянись вокруг, где парня-то лучше найдешь?!.. Нет, даже думать не хочу! Куда я тебя одну оставлю? Кому оставлю? Я Галю уважаю, не думай, но чужой ребенок – он и есть чужой. И не спорь! Уж я-то жизнь получше твоего знаю! Да такого, как Егорка – днем с огнем не сыщешь! Родители – приличные люди. Сам парень – будущий военный, вон и машина своя уже есть. Единственный сын! Да ты с таким никогда не пропадешь! И любимой будешь, и с уважением, и в достатке! А любовь из книжек выбрось из головы! Сама промаешься, и Егора потеряешь!

– Не могу я, Ба. Не хочу.

Сказать получается упрямо, и бабушка хватается рукой за сердце. Я тут же спешу помочь ей присесть, бегу на кухню за водой, лезу в аптечку за каплями, и прошу не расстраиваться. Пожалуйста, пожалуйста, только не расстраиваться, иначе снова будет приступ и скорая. Я все сделаю, как ты хочешь.

– Так разве ж я для себя хочу, глупая? Чего мне старой надо? Недолго уж осталось, чувствую. Я же себе на том свете места не найду! Буду за тебя, былиночку свою неустроенную переживать!»

Этот день мы назначили два года назад, когда Егор в который раз сказал, что любит, а бабушка прослезилась. Тогда я сторонилась его, не могла избегать, но нагружала себя занятиями и учебой, и он пришел в наш дом с родителями и цветами. Как снег на голову огорошив предложением.

– Настя, конечно не сейчас! Ну, чего испугалась? Я понимаю, что у тебя учеба, и мы еще молоды, но я хочу, чтобы Нина Ивановна была спокойна. Сейчас ей это нужно больше, чем нам!

И снова глаза горят счастьем и ожиданием, а душа срывается в пропасть. Потому что разбить чье-то хрупкое счастье легко и от этого страшно, а свое не собрать из осколков.

Моей вины не было в том, что я не любила Егора. Любила, как друга – нежно, с благодарностью за наше общее прошлое, но сердце молчало, когда он целовал меня. Вот и сейчас с такой надеждой прижал к себе, что не нашлась, что сказать. И расплакалась от бессилия, закрыв лицо руками, когда вместо голубых глаз увидела серые глаза Стаса. Уколовшие укором в самое сердце.

Сердце, которое несмотря ни на что продолжало любить того, кто о нем забыл.

Бабушка была счастлива, и я так и не смогла сказать Егору «нет» ни через месяц, ни через год».

«Друг. Всегда только друг. Время шло, а сердце отказывалось чувствовать и отвечать. Забывать. Оно по-прежнему принадлежало другому.

– Ты моя девушка, Настя. Это нормально если мы станем близки. Я не предам тебя, ты же знаешь.

– Давай не сейчас, Егор.

– Пожалуйста, Егор, я не хочу.

– Егор, может быть, в следующий раз. Не сегодня и не завтра. Извини.

И всегда неизменное:

– Хорошо, Настеныш, я подожду. Но однажды это все равно случится.

И только когда приезжает мачеха, или я уезжаю с ней – я могу отдохнуть душой и свободно вздохнуть. Забыть о данном обещании. Я знаю, она ему не нравится. Не нравится дистанция, которую я держу между ними, не подпуская к ней. Ничего не рассказывая и не обсуждая. Потому что этого человека я не хочу делить с Егором. Он только мой».

«…Настя, Нина Ивановна умерла, ты не можешь жить одна.

– Я не одна, у меня есть мама Галя.

– Настя, брось! Она мачеха, она не здесь, и она не будет возиться с тобой вечно! Эта твоя учеба во Франции…

– Ты знаешь, что я хотела там учиться, и очень благодарна ей за такую возможность.

– Но ты так надолго уезжаешь. И так редко звонишь.

– Почти каждый день.

– Я! Это я звоню тебе почти каждый день! А ты занята, всегда занята для меня!

– Нет, это не так, Егор.

Но это так. Это на самом деле так. Я и сама не заметила, как стала избегать звонков. Расстояние всегда дает мне возможность дышать.

– Послушай, Егор, так больше нельзя. Это неправильно. Я пыталась, я честно пыталась…

– Перестань! Не хочу ничего слышать! Ты полюбишь меня, как только станешь моей. Я все для этого сделаю. Ты уже любишь меня.

– Конечно, я люблю тебя, Егор, но люблю душой, а сердце…

– А что сердце? Оно откликнется. Настеныш…

И снова губы накрывают мои, а сердце молчит. Не отзовется. Сжимается болезненно, словно преданное. И тоска щемит грудь.

Как я не люблю эти поцелуи. И руки. Никогда не разрешаю им трогать меня.

– Настя, – такое одурманенное в шею, – ну почему. Сколько можно ждать? Я хочу тебя. Ты моя.

Не твоя.

– Нет. Не могу. Пожалуйста, Егор, не сейчас…

И чем ближе приближается дата, когда мы с Егором должны будем подать заявление, тем мятежнее себя ведет сердце. Мучает мыслями, рвется к тому, кто когда-то причинил ему боль, но надежно привязал к себе.

Кто выбирает за нас кого любить? Почему это чувство одним дарит счастье, а другим муку?

Я могла себе лгать, казаться сильной и повзрослевшей, уговаривать, что наши жизни со Стасом, однажды пересекшись, разошлись, но не проходило и дня, чтобы я не вспоминала о сводном брате.

Близость Егора теперь душила меня. Никогда бы не подумала, что могу так ужасно чувствовать себя рядом с другом, с которым прошло детство. Я не вернулась к нему из Франции, и это оказалось для него сюрпризом. Он не ожидал, но я выпросила время.

Я хотела жить в городе, где жила моя мачеха и отец, а у него не было права запретить мне».

Небо словно прорвало. Молния рассекает тучи у самой кромки леса, и раскат грома прокатывается поселком, заставляя меня остановиться и поднять лицо навстречу ливню. Навстречу холодным струям, забившимся в асфальт у ног, своим нечаянным, стремительным падением прервавшим мое бегство.

Я прижимаю руки к груди, только сейчас заметив, что в них так и остался букет орхидей. Первые цветы, подаренные Стасом. Нежные, примятые стихией розовые лепестки, как мое первое чувство к нему.

В этот миг я понимаю то, что сердце знало давно – я никогда не вернусь к Егору. Никогда. Даже если останусь одна. Даже если предам обещание данное бабушке.

Никто не вправе заставить нас чувствовать и любить. Отобрать право совершать собственные ошибки и жить с открытыми глазами. Никто, даже наши близкие. Уж лучше сгореть вспышкой и помнить, что был в жизни момент счастья.

Дождь омывает экран телефона, когда я достаю его из сумочки, что висит на плече, и набираю знакомый номер.

– Егор, отпусти меня. Я не буду с тобой.

И через столько километров он понимает.

– Нет. Настя, что случилось? Я приеду! – кричит в трубку, но я не могу сейчас объяснить ему. Позже. Обязательно позже.

– Не нужно. Я сама. Сама приеду к тебе…

Когда-то я стояла в спальне сводного брата у окна и смотрела во двор, где между заснеженных елей темнела мрачная фигура Стаса. Тогда он часто приходил в это место, смотрел на мое окно, и всякий раз я чувствовала его присутствие.

Сейчас нет снега, идет дождь, я промокла до нитки, но, вернувшись к дому, не спешу укрыться в нем. Сама не знаю почему, иду к елям, которые заметно вытянулись и расправили кроны, и поднимаю лицо к окну спальни. Я знаю, он там.

Я могла бы стоять так очень долго и смотреть на него. Мое сердце омывает дождь, холодные капли барабанят в крышу, стекают по стеклу… Но даже сквозь плотную пелену осеннего ливня я вижу серый пристальный взгляд, нашедший меня. Простивший ли?

Стас порывается открыть окно, но я качаю головой – не нужно. Я насквозь промокла и почти не чувствую тела. Не хочу, чтобы этот злой дождь намочил и его тоже.

Я сама иду к нему. Захожу в дом, прохожу полутемным холлом… Поднимаюсь по лестнице, слыша гулкие удары сердца и собственные шаги. Сейчас, несмотря на тишину и непогоду, наполнившую дом сумерками, он больше не кажется мне чужим и неприветливым, каким когда-то встретил одинокую девчонку. Нынче он отзывается мирным, уютным ожиданием позднего вечера. Как будто внутренним покоем надеется успокоить своих растревоженных жителей.